Алексей Фененко: Парадигму внешней политики, заложенную Примаковым, Россия будет продолжать и развивать

21 января 2016

В чем состоит современная парадигма российской внешней политики. На чем базировалась стратегия Евгения Примакова? Можно ли провести параллели с эпохой канцлера Горчакова? На эти и другие вопросы в эксклюзивном интервью пресс-службе Фонда поддержки публичной дипломатии имени А.М. Горчакова ответил научный сотрудник Института проблем международной безопасности РАН, доцент факультета мировой политики МГУ Алексей Фененко.

- На мой взгляд, современная парадигма российской политики зародилась в середине 1990-х годов. С этого момента принципиальных изменений она не претерпела. Поэтому прежде чем говорить о современной российской политике, скажу несколько слов о том, что ей предшествовало.

Грубо говоря, вырастала она из политики позднего Советского Союза. С одной стороны, она была отрицанием СССР, с другой – его продолжением. Хочу напомнить, что в рамках РСФСР, на базе которой выросла современная Россия, существовало собственное министерство иностранных дел. Но оно выполняло абсолютно протокольные функции. Реальное управление во внешней политики принадлежало МИДу Советского Союза. Хотя на самом деле МИД Советского Союза был исполнительной структурой, а реальные полномочия принадлежали международному секретариату ЦК КПСС. Вот такая у нас была система соподчинения внешней политики.

- Что же изменилось после появления Российской Федерации в качестве суверенного государства?

- Начнем с того, что сам по себе распад Советского Союза, с правовой точки зрения, был, прямо скажем, не совсем законным. То есть, российскому руководству требовалось признание РФ в границах РСФСР 1991 года. А это нам было отнюдь не гарантировано. Учитывая, что Чечня уже провозгласила независимость, непростой была ситуация с Татарстаном, были в то время сепаратистские настроения на Урале, на Дальнем Востоке. Вот почему задача признания в границах РСФСР была приоритетной.

Вторая важнейшая задача в тот момент – вывезти ядерное оружие с территорий Украины, Белоруссии и Казахстана и закрепить за Россией право единственного правопреемника Советского Союза.

Третий момент – Ельцину требовалось обеспечить свою легитимность в борьбе с Верховным советом. Поскольку легитимными были и президент, и парламент, ситуация конституционного кризиса складывалась неопределенная. И Ельцину требовалось внешнее признание себя в качестве легитимного президента. Всё это и породило, скажем так, концепцию демократической солидарности, преобладавшую у нас при Ельцине. Козырев постулировал, что Россия любой ценой должна интегрироваться в атлантическое сообщество, даже ценой национальных интересов. Для решения тех ключевых вопросов, о которых речь шла выше.

- И американцы пошли на сближение с нами?

- Пошли. Но – на определенных условиях. Первое условие, которое они выдвинули, - это быстрое разоружение России. Ликвидация ее стратегического и военного потенциала. То, что было предусмотрено Договором СНВ-2. Ослабляли, безусловно, Россию и знаменитое соглашение по высоко- и низкообогащенному урану 1993 года, и соглашение по плутонию. Все это снижало потенциал РФ в производстве расщепляющихся материалов. В этом и состояла задача американцев – ослабить Россию до безопасного для США уровня.

Второй момент – американцы требовали от РФ безоговорочного признания незыблемости границ на постсоветском пространстве. Что выразилось в то время в позиции России и в крымском, и в прибалтийском, и в других вопросах.

Грубо говоря, к концу 1993 года все задачи первого этапа были решены. И встал вопрос: куда будем двигаться дальше?

И уже при позднем Козыреве (1994-1995 годы) начинается новый этап становления российской политики. От этапа раннего Козырева этот отличался тем, что возникло парадоксальное явление. С одной стороны, на каждом саммите представители России и США заявляли о намерениях выстраивать партнерские отношения. С другой стороны, между Москвой и Вашингтоном нарастала жесткая риторика, возникали постоянно жесткие противоречия. Вроде бы мы говорим о партнерстве, при этом осуждаем расширение НАТО на Восток. Сотрудничаем в области нераспространения, но в вопросе Ирана близки к состоянию дипломатического конфликта. А США требуют ограничить применение силы в Чечне и ставят вопрос об этом на саммите G7 в Галифаксе. Россия, в свою очередь, осуждает операцию НАТО в Боснии.

По сути формируется новая ситуация: Россия не принимает претензии Соединенных Штатов на лидерство, а США начинают постепенное воздействие на российскую элиту. И задумываются, а нужна ли им Россия в ее нынешнем качестве?

К концу 1995 года двухлетний период неопределенности окончился. И начался третий период, связанный с приходом в правительство Евгения Максимовича Примакова.

- И Россия попыталась выработать новую стратегию…

- И в основе этой стратегии лежала концепция многополярного мира. Ее в свое время разработали в Китае, это была концепция Мао Цзэдуна, которую он изложил в 1958 году. Только концепция китайского лидера строилась на других основах. Мао Цзэдун пояснял, что есть лагерь капитализма, есть лагерь социализма, а есть третий мир – под лидерством Китая. Это и создает многополярность мира. Помните метафору про схватку двух тигров и мудрого царя обезьян (Китай), наблюдающего за их схваткой?

Вот тогда Москва с Пекином и начинают сближение. И через декларацию 1997 года о многополярном мире создается своего рода российско-китайский дипломатический альянс. Мы заявляем о неприемлемости гегемонистской модели мирового порядка, то есть, отрицаем соответствующие американские претензии. Мы заявляем о намерении выстраивать собственные зоны безопасности. И заявляем об отказе от той практики, которую стали утверждать после окончания Второй мировой войны США и их союзники. Говоря конкретно, мы заявляем о поддержке суверенитета, о поддержке территориальной целостности государств и права на выбор собственного пути развития. Получился своего рода антигегемонистский пакт. Это был не военный союз России и Китай, но серьезный дипломатический альянс.

Второй принцип, на котором базировалась стратегия Примакова, - это признание того, что наши отношения с США так и не перешли в новое качество – по сравнению с советско-американскими отношениями. Они так и остались на уровне взаимного ядерного сдерживания. И, по сути, при полном отсутствии реальных экономических связей. Самое интересное, что в условиях расширения НАТО на Восток не изменились отношения со странами Западной Европы.

Еще при позднем Козыреве у нас были надежды, что удастся отколоть от общей линии НАТО то ли Германию, то ли Францию, противопоставить их США. Но расширение НАТО и события в Югославии убедительно показали, что из-за нас ссориться со Штатами в обозримом будущем европейские страны не будут. Ну не пойдет Германия на откол от НАТО ради нас, как бы нам этого не хотелось! Даже если мы предложим очень большую цену.

- И какой же путь выбрали?

- Избрали возвращение к старой советской модели. Речь идет о посредничестве. Вот западноевропейские страны при определенных условиях ситуации кризиса могут играть роль посредника между Россией и США. Раньше эта роль в основном принадлежала Франции, теперь ее стараются вместе взять на себя Франция и Германия.

Получилось признание тех реалий, результатов изменений, произошедших в мире.

Третий принцип стратегии Примакова – Россия начала в новом качестве возвращаться в третий мир. По большому счету, мы ушли оттуда в конце 1970-х годов. А возвращаться мы стали без привычной идеологической основы, а с новой идеологией – непризнания права США на вмешательство во внутригосударственные конфликты и навязывание определенного пути развития. Россия вместе с Китаем заявила о своей новой роли на этом направлении.

Наконец, четвертая модель, также сформулированная при Примакове, - это проблема Ближнего Зарубежья. Вся стратегия позднего Козырева и Ельцина на первом сроке сводилась к тому, что можно удержать СНГ в качестве единой структуры. Что мы придумаем нечто такое, что позволит держать бывший Советский Союз под контролем. Может быть, за исключением разве что Прибалтики.

- Так ничего и не придумали?

- Увы. К середине девяностых пришло грустное осознание: сделать этого не удалось. Нам не удалось признать эти республики до конца своими, и часть их будет действительно потеряна. Нравится нам это или нет. И курс где-то с 1996 года был взят на формирование интеграционного ядра. Того, что в дальнейшем станет ЕврАзЭС.

Я бы сказал, что мы переформатировали СНГ по модели британского Содружества. Где есть просто общее аморфное британское Содружество, а есть внутри него более интегрированное содружество королевств, которое принимает реальные решения, в котором есть реальное взаимодействие стран друг с другом.

Вот можно же сказать, что есть общий клуб СНГ, который объединяет наследие всех бывших советских республик. А есть Евразийское экономическое сообщество, которое будет создавать интеграционное ядро для реального принятия решений. И в случае необходимости заменит СНГ. Потом, уже после Примакова, мы это содружество заменили на ОДКБ.

Вся дальнейшая российская политика в последующие двадцать лет развивалась по четырем направлениям. Первое – расширение взаимодействия с Китаем и постепенное расширение клуба до формата БРИКС: сначала пригласили в этот клуб Индию, затем – Бразилию, наконец – Южную Африку. Этот альянс – альтернатива объединению США и их союзников в виде старой "семерки".

После присоединения Крыма альянс обрел новое качество. До Крыма Россия была и там, и там. Выполняла своего рода роль моста. Теперь эта роль закончилась, и Россия окончательно отошла в клуб БРИКС.

Напомню, что в 2009-2010 годах выдвигались неудачные проекты реформы мировой финансовой системы, и БРИКС начал действовать в своем собственном формате. Клуб, который блокирует гегемонию США.

Второе направление – взаимодействие с США и странами Западной Европы. Всё, что мы пытались сделать в отношениях с США, - это удержать их в режиме стратегического диалога. К концу 2011 года выяснилось, что сделать это нам не удастся. Что отношения наши постепенно ухудшаются. И что мы идем к опасной ситуации отрицания элитами друг друга. Я считаю это положение дел более опасным, чем в период холодной войны.

Здесь роль Европейского союза высвечивается по-новому. Опять-таки попытки сыграть с ЕС закончились неудачей. Россия потеряла посредника в лице Франции, а найти нового – в лице то ли Германии, то ли Великобритании – нам пока не удалось.

Третье направление – страны третьего мира. Здесь я бы выделил попытки наступления России – с разным успехом – на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. В последнем случае имелось в виду создание США симметричных проблем ввиду их политики на постсоветском пространстве.

А вот четвертая модель – самая интересная, это как раз постсоветское пространство.

- Есть ли у нас на нем достижения?

- Есть безусловный плюс – нам удалось создать полиинтегрированное объединение в виде Евразийского экономического союза с перспективой его трансформации в полноценный Евразийский союз.

Но есть и жирные минусы. Нам так и не удалось привлечь к ЕАЭС другие государства. Откровенно говоря, пока за рамки этой интеграционной клетки образца 1996 года нам вырваться не удалось.

Надо признать, что последние события порождают сомнения в жизнеспособности ОДКБ. Ни во время войны с Грузией, ни в кризисе на Украине, ни в Сирии члены этой организации однозначной поддержке России не высказали.

Резюмируя, отмечу, что парадигма нашей внешней политики сегодня та же, что была заложена еще Примаковым. Эту парадигму, сложившуюся двадцать лет назад, мы будем продолжать и развивать.

- Можно ли провести параллели с парадигмой Горчакова? Или сравнивать мир конца XIX века и начала XXI века неправильно?

- Почему? Очень даже правильно! Что происходило во второй половине XIX века? Именно тогда начинал исчерпывать себя Венский порядок, сложившийся в 1815 году. Он пережил несколько трансформаций, и одна из них была в 1860-е годы. Когда после Крымской войны в Европе пошло возвышение Германии и Италии. Кстати, одна из заслуг Горчакова заключалась в том, что он нашел возможность сохранить базовый порядок и не допустить начала крупной войны. Иными словами, канцлер – где-то с Великобританией, где-то с Австрией – сумел договориться с ревизионистами. Не ввергая Европу в хаос новой тотальной войны, мы пошли на частичную ревизию порядка и согласились на создание Германской империи и объединенной Италии, которые заняли свои места в клубе великих держав. Но базовые нормы порядка, базовая стабильность в виде отсутствия крупной войны в Европе сохранились.

Можно по-разному относиться к Горчакову в связи с этими действиями. Но, напомню, что его последователи в российской внешней политике оказались менее дальновидными, и осуществить подобную ревизию в конце 1900-х годов не удалось. Во многом это привело к Первой мировой войне. Горчаков сумел сделать согласованную ревизию и уберечь Европу от несогласованной.

- А в чем здесь сходство с Россией времен Примакова?

Если вдуматься, то ситуация в эпоху Горчакова в чем-то была похожа на положение дел в России 1990-х. Холодная война закончилась неопределенно. С одной стороны, распался социалистический блок, развалился Советский Союз. С другой стороны, радикального сдвига в соотношении сил в мире не произошло. Сохранились основные условия Ялтинско-Потсдамского порядка. Сохранилась – формально – ведущая роль Организации Объединенных Наций. Сохранился Совбез – в том качестве, в котором он был учрежден в 1945 году, с постоянными членами – пятью державами-победительницами. Осталось и ограничение суверенитета Германии и Японии. Сохранилась и Бреттон-Вудская система – как основа мирового экономического регулирования. Всё это продолжало действовать и после 1991 года.

Заслуга Примакова в том, что Россия смогла заморозить эти относительно выгодные нам структуры мирового порядка. Мы не допустили ни обвала Совета безопасности ООН, ни появления его в каком-то новом качестве. Как бы многие наши крайние политики не критиковали Примакова, он не пошел на радикальные шаги ни в отношении Германии, ни в отношении Японии. Хотя раздавались голоса, мол, давайте обрушим НАТО, денонсируем Потсдамские соглашения и, может быть, этим перетянем Берлин на свою сторону. Вряд ли перетянули бы, но вред себе создали бы колоссальный!

Важно и то, что нам не просто удалось сохранить пост постоянного члена Совбеза ООН, а удалось сохранить за Советом безопасности роль ведущей структуры. В 1998-1999 годах много было разговоров о том, что Совбез никому не нужен, он не действует, давайте от него избавляться, забудем про него, словно про Лигу Наций в 1935 году. Но на этот радикально-провокационный шаг мы не пошли.

И сейчас мне странно читать новые размышления о том, что значимость Собеза ООН в мире падает. Если б такое происходило, то начало каждого конфликта не обсуждалось бы в Совбезе, а сам этот орган подвергся бы реформированию. А попробуй, тронь Совбез! Будь он не важен, давно бы провели реформу. Видимо, так важен, что реформа его блокируется всеми пятью постоянными членами. Совбез – последний источник легитимности современного мирового порядка. Так что определенные параллели с эпохой Горчакова есть.

Позиции авторов публикаций, размещенных на сайте http://gorchakovfund.ru, могут не совпадать с позицией Фонда им. Горчакова. 

Теги